Я черногорец, но лет до 15 я об этом не задумывался.
Мы все жили в одной стране Югославии. Родился я в Белграде, школу заканчивал тоже в Сербии. Но отец с мамой были родом из черногорской деревни Лутово, и, например, некоторые слова произносили на черногорский лад. Они говорили «овдже», а я, как большинство моих одноклассников, «овде», по-сербски. Родители меня не поправляли, а я не поправлял их. Каждое лето мы ездили в их родное Лутово, и в Подгорицу, где они строили дом, и вообще по всей Черногории – Котор, Старый город, Цетинье, дворец короля Николы, монастырь… Я воспринимал эту маленькую горную землю своей. Но и в Белграде не чувствовал себя чужим.
Заехали в Хорватию, в город Карловиц. И вдруг мои одноклассники в автобусе повскакивали со своих мест, стали показывать прохожим средний палец и орать: «Это Сербия, это Сербия!» Потом мы остановились в отеле недалеко от города Риека, и там они кинулись разрисовывать стены сербской национальной символикой. Все это мне было странно, удивительно и чуждо. Кажется, тогда я первый раз подумал: нет, я не с ними. Я не серб, я черногорец.
Когда я поступил в университет, Белград был космополитичным мультикультурным городом: много иностранцев, студенты из Азии, Африки, Южной Америки. Но уже набирали популярность идеи, что сербы в составе Югославии многое потеряли, что без Югославии судьба Сербии сложилась бы лучше, и надо бы восстановить большое сербское государство. Об этом говорили по телевизору, ставили спектакли, писали книги. Меня пытались втянуть в какие-то сербские националистические студенческие кружки, сообщества – никакого энтузиазма у меня это не вызывало. Мои сокурсники-хорваты собирали чемоданы, бросали учебу, уезжали в Хорватию. В воздухе уже вовсю пахло развалом Югославии. Но мы еще не знали, что он будет таким кровавым.
А в 1991 началась война. Мы, студенты, выходили на антивоенные протесты. Но если власти хочется крови, никакие протесты это не остановят. И Белград утратил свою мультикультурность, стал провинциальным. Мой папа тогда тяжело болел. Он просил: «Только не хороните меня в этом сербском иле. Отвезите меня в Лутово».
Так что мою самоидентичность сформировал сербский национализм. Я стал черногорцем, потому что сербы стали агрессивно-сербами. «Нам нужно большое государство, и мы его получим путем войны», — такая была принята повестка. В Черногории, впрочем, ее тоже многие поддержали. Когда напали на Дубровник, я с ужасом наблюдал, как люди в Подгорице воодушевленно собираются воевать за сербов с хорватами. И не понимал, как можно радоваться агрессии и смертям.
Может, еще и поэтому я хорошо понимаю антивоенных россиян, которые сейчас оказались в Черногории. Вы, как и я, не можете смириться и принять, что многие ваши соотечественники в России поддерживают нападение на Киев. И то, как ведет себя ваша церковь, оправдывая войну – мне не удивительно. Так же вела себя сербская церковь. Поэтому я отделил себя от церкви. Древние монастыри – да, они, допустим, святые. Но то, что в сербской церкви происходит сейчас – это далеко от святости.
В самой Черногории в 1990-х не было военных действий. Но война чувствовалась – через развал экономики, стремительное обнищание, дикую инфляцию, санкции. Границы были закрыты. Лекарства не поступали. Электричество отключали каждый день на 6-7 часов. Наши спортсмены не могли выехать на соревнования, актеры – на съемки. И самое тяжелое – ощущение отверженности, отрезанности от мира. Россияне сейчас страдают, что им выдают европейские визы только на срок поездки. Это мне тоже знакомо. Нам вообще практически не выдавали виз. Кто-то кое-как получал, но — километровые очереди перед посольствами, иногда паспорта людям просто швыряли в лицо.
…Когда-то, собираясь поступать на филологический факультет, я выбирал между русским отделением и итальянским. Выбрал русский, отец меня поддержал. Ему в школе русский язык преподавал старенький учитель, еще из белой вашей эмиграции, наверное. Отец о нем часто рассказывал. Все русское нашей семье было близко. Поэтому я легко погрузился в русский язык. Читал всех ваших классиков, изучал историю, дружил с русскими, у меня даже жена была русская. Сейчас я иногда говорю со своими знакомыми, черногорцами и сербами, которые не знают о России почти ничего, но поддерживают Россию в войне с Украиной. Я говорю им: «Вы не Россию любите. Вы любите силу и то, что у России есть ядерное оружие». А я люблю Россию, и ее трагедию воспринимаю как свою.
У меня ощущение, что это почти моя страна так себя ведет. Почти моя страна в очередной раз убивает людей. Почти моя страна сегодня опять сбросила бомбу на жилой дом в Киеве. Знаете, на что это похоже? Когда человек, которого ты очень любишь, вдруг совершает что-то чудовищное. И тебе за него так мучительно стыдно, что ты впадаешь в депрессию.
И еще люди из Pristanište дали мне в руки важный козырь. Разговаривая с черногорцами или сербами, которые уверены, что все русские за войну, я говорю: «Нет, не все. Я лично знаю тех, кто против». Они говорят: «Вся Россия за Путина!» А я говорю: «97 % россиян, которые голосовали в Черногории, голосовали против Путина». И знаете, есть люди, которые по-настоящему задумываются и меняют свою точку зрения. Конечно, это не ваша прямая обязанность – формировать в головах у черногорцев представление о том, что есть другая, не путинская Россия. Но вы делаете это косвенно, — просто потому, что вы есть.
У меня в Сербии остались друзья из детства, из юности. Мы иногда собираемся в нашем маленьком городке, где когда-то учились. Но о политике не говорим. Знакомо, да? И родных я тоже потерял, как многие из вас. Мои кровные родственники остались в Сербии. Они сейчас определяют себя сербами и относятся ко мне с холодком. Я для них – «чужой», «инакомыслящий», «иноагент». Ну что ж.
Я рад, что Pristanište образовалось именно в Черногории. И вообще рад, что здесь нормально себя чувствуют семьи, где муж, например, русский, а жена из Украины. У меня много таких учеников. И никто ни его, ни ее не упрекает, что паспорт не того цвета, или акцент не тот. Черногория и должна быть такой – маленькой, дружелюбной и открытой. Это ее шанс стать сильной. Она выстоит только как мультикультурная, многоконфессиональная страна, где люди уважают право другого быть другим. Иначе она станет сербской провинцией. Я бы очень этого не хотел.
Сейчас я учу украинский язык. Хочу размовляти украинской мовой. Планирую съездить в Украину, надеюсь, скоро получится. Я хочу помогать украинцам. И буду продолжать помогать россиянам, которые не согласны с войной.
Интервью записала
