В феврале 2022, первые 10 дней оккупации, мы провели в Буче. Не выехали сразу, потому что… Потому что я не думала, что будет так. Сидели в подвале, слушали, как над головой летают ракеты, пытались понять, где взрыв – на Ирпенской или на Шевченке, дом ходил ходуном. Когда стихало, поднимались в туалет в квартиру. Нет – ходили в ведро. Сыну тогда было 13 лет, дочери – 6. Сын уже сам понимал, как себя вести, а малой я сказала: «Доча, это война. Теперь у нас правила: если я ничего не говорю, значит, делай что хочешь. Но если я говорю «ложись!» — лечь надо немедленно, в секунду, без вопросов «а зачем, а куда, а можно через 5 минут». Она все поняла, она оказалась молодцом, за все 10 дней – ни одной слезинки.
Прочитала в телефоне, что в соседнем селе в каком-то доме кадыровцы изнасиловали всех женщин. И меня накрыло: а вдруг они сюда придут, и дети это увидят. Не так страшно было, что в нас прилетит ракета — это быстро, раз — и все. А вот что такое может случиться… На следующее утро говорю мужу: все, больше не могу, надо уезжать. Это было 5 марта, как сейчас понятно – самый страшный для Бучи день. Сначала ехали на машине. В какой-то момент с Вокзальной почти наобум свернули вправо, на грунтовую дорогу. Потом оказалось, еще через 15 метров на этой Вокзальной был русский блокпост. Автобус, который ехал за нами – там волонтерка была, Жанна, она перевозила людей, двое деток и трое женщин – расстреляли.
…Выехали на мост, все заминировано, со стороны Ирпеня стоят украинцы, мы кричим: «Это мы, это мы, не стреляйте!»… Только проехали блокпост, нам какой-то деталью от танка пробило бензобак. И с Ирпеня до Киева мы шли пешком – дети, муж, я, собака наша. Сколько там километров – 10? 15? Муж хотел посадить нас на электричку, но железную дорогу разбомбили, и та электричка сошла с рельсов. Шли под обстрелами, падали, иногда в грязь, это ж начало весны, все тает. Пришли в Киев – там все спокойно, тихо, и люди от нас шарахаются, мы же выглядим как бомжи. Странное было ощущение: в Буче – кромешный ад, а здесь как будто нормальная жизнь.
Переночевали в Киеве, сели в поезд до западной Украины. Вагоны битком, люди стоят в проходах. Проводница уперлась: с собакой не пущу, тут у меня велюровые сиденья. Малая закатила ей истерику: «Это не пес! Это мой брат! Я без него не поеду!» Первый раз она тогда расплакалась за все это время. Отвоевала пса, муж с ним в тамбуре в итоге ехал. Полтора месяца мы прожили в Хмельницкой области. Случайно нашли людей, у которых в Каменец-Подольском был дом, и они нас приютили. Я ту доброту никогда не забуду. Соседи приходили, даже имен наших не спрашивали, по нашим глазам, наверно, видели, насколько нам тяжело. Просто ставили нам сумки с одеждой, с продуктами, с какими-то вещами. Когда прощались, мы все плакали. С некоторыми до сих пор перезваниваемся. Вернулись в Бучу – слава Богу, дом цел. Его, правда, вскрыли, но не взяли ничего. Сначала мне казалось, мы сможем тут нормально жить, как раньше. Не смогли. Все равно страх, тревога, паника – как будто тенью за тобой все это ходит.
Мне дали контакты Pristanište, я написала – оказалось, в тот момент все номера заняты. Но я уже поняла интуитивно, что нам сюда, в Черногорию, надо. Мы нашли отель в Бечичи, сняли на неделю, – в итоге я устроилась там на работу как администратор и горничная, мы почти полгода там прожили. Никаких комплексов, что я, менеджер по специальности, мою комнаты и драю унитазы, не было. Я, наоборот, восприняла это как шанс. И обиды, что в Pristanište нам не нашлось места, тоже не было – я ж понимала, что мы не одни украинцы на свете, пострадавшие от той войны. Когда прочитала объявление, что фонд ищет волонтеров-экскурсоводов для тех деток и женщин, что приезжают сюда из Сум или Харькова, чтобы две недели отдохнуть от войны – подумала, что могу им помочь.
Я люблю историю. Прочитала много всего про Черногорию и про Будву. Люблю гулять, — сама облазила все интересные места, горы — это вообще восторг, у меня там дух захватывает, как в детстве. Поделиться всем этим с другими людьми – мне это ж в радость. А эти люди – такие же уставшие, истерзанные паникой и страхами, как я сама была. Даже еще сильнее. В начале войны все были перепуганные, в шоке, но верили, что это скоро кончится. Еще чуть-чуть – и все как раньше. Сейчас никто ни во что не верит. Все в апатии, в оцепенении в каком-то. Маленькие дети, — те вообще уже не знают или не помнят, что такое мирная жизнь. Только здесь, в Черногории, снова ее видят. И взрослые женщины, которые с ними приезжают – они иногда ведут себя, как подростки. В марте в море лезут купаться, дурачатся, брызгаются друг на друга. Я их понимаю. Это такая тоска по счастью…
А одна женщина – мы ходили тогда на Могрен, смотрели с крепости на Будву и вокруг – мне сказала: «Боже, Аня, спасибо вам. Я только сейчас, вот прямо в данный момент, разрешила себе осознать и почувствовать всю эту красоту. До этого… ну как вам сказать… мне казалось: у меня сын погиб, а я как бы за его счет сюда приехала. Я тут, потому что его – больше нет». И расплакалась. Хорошо, что она расплакалась – может, немного выплачется, немного легче станет.
Малая моя, она в Украине часто жаловалась: у меня болит сердце. Мы проверялись, конечно, ходили к врачам, никто ничего не находил. А я понимала, что не сердце у нее болит, а душа. Здесь же она ни разу об этом не вспомнила. Значит, выздоравливает ее душа.
Интервью записала
